Рассказ
Детство моё в те далёкие пятидесятые годы проходило на
пасеке, в глухом лесу, в трех километрах от поселка Малиновка (ныне
Новокузнецкий район). Это местечко дедушка
Семён Яковлевич и бабушка Евдокия Ивановна, воспитывавшие меня, называли
Басмала.
Что обозначало это
название, я, в то время шестилетний пацан, не знал, но мне нравилось это
звучное мелодичное слово и, бегая по тропинкам вокруг пасеки и между ульев, я
частенько напевал: «Басмала, Басмал-а, Басмала-а-а».
Не бояться пчел меня приучил дедушка. «Ну, подумаешь,
одна- другая ужалит – полезно для здоровья», – говорил он бабушке. Она же
вытаскивала из опухшего покусанного места жало пчёлки и смазывала меня какой-то мазью.
Метрах в семидесяти от дома по широкому логу протекал
полноводный, с глубокими омутами ручей, впадающий в реку Кондома. В ручье в те
времена водился хариус, окунь, пескарь, чебак и, конечно, гроза всех рыб –
щука.
На пасеке было около ста пчелосемей промартели
«Родина» и порядка двадцати ульев, принадлежавших нашей семье, – в те годы это
разрешалось. У дедушки-пчеловода и его помощника по фамилии Плетнёв было много
работы, особенно в хорошую погоду. Они осматривали ульи, вынимали полные рамки
с мёдом, ставили на их место новые с вощиной. В случае роения пчёл снимали рой
с ближайших небольших деревьев и кустов. В общем, дел у них хватало.
У бабушки тоже забот было немало. Рано утром она доила
корову, поила телят молоком, разбавленным водой, готовила обед, стирала белье.
И, конечно, дедушке и бабушке некогда было мной заниматься, уделять какое-то
особое пристальное внимание.
Позавтракав горячим, только что испечённым в русской
печи хлебом с ароматной корочкой, варёной картошкой и молоком, попив с мёдом
душистого чая, настоянного на лесных травах – зверобое, душице, иван-чае и
других, я целый день был предоставлен самому себе.
Детей моего возраста на пасеке не было, и играть мне
было не с кем. Я придумывал игры себе сам. Бросал небольшой коричневый мячик в
бревенчатую стену дома и ловил его после отскока.
Но эта однообразная игра мне быстро надоедала.
В июле поспевала земляника, и я, взяв трёхлитровый
«люменевый» бидон (так раньше называли ложки, кружки и другую посуду из
алюминия), шёл на близлежащий склон горы собирать душистую лесную ягоду.
В левой руке я держал бидон, а в правой небольшую берёзовую
дубинку – на случай обороны при встрече с гадюкой или огнёвкой. В те годы этих
гадов в лесу водилось очень много. Змей я не боялся. При встрече с гадюкой я
ударял дубинкой по земле, и, если змея не уползала в траву, мне приходилось
отшвыривать ее палкой...
Чтобы поймать рыбу, под вечер я ставил в ручье
небольшие корчажки, свитые дедушкой из ивняка. Смазывал горловину тестом и
кидал снасть в омут на глубину. Чтобы корчага утонула, я в нее накладывал камни.
А чтобы не унесло течением, верёвку от неё привязывал к ближайшему толстому
стволу куста.
Утром, взяв небольшое металлическое ведёрко, я бежал
по росе проверять свою снасть. Вытянув из воды корчажку, летел радостный к
бабушке и просил пожарить пойманную рыбу или сварить уху.
Однажды, вытащив корчагу, я увидел в ней среди
трепыхавшейся рыбы ужа и двух больших жаб. Смотреть на них было очень неприятно,
но что делать! Пришлось выбить деревянную пробку из корчаги и вывалить всё
содержимое на траву. Уж очень быстро уполз, а жаб я отбросил дубинкой подальше.
В тот раз я не просил бабушку приготовить рыбу.
Но такая пассивная рыбалка меня особо не привлекала. И,
бывало, утром, накопав червей в большой навозной куче у летнего загона для
скота, взяв удилище длиной около трёх метров, я уходил рыбачить на ручей.
Ловил в основном мелких пескарей, чебаков, окуньков.
Опыта большого удить рыбу у меня не было, да и снасть-то по тем временам была
простая: один крючок, небольшое грузило,
вместо поплавка деревянная палочка, – поэтому крупной рыбы я поймать не мог.
Однако иногда ловил небольшого хариуса, и это было для меня огромной удачей и
счастьем.
Проходя по берегу ручья и выбирая место для рыбалки, я
частенько видел в прибрежной траве стоящих в ожидании мелкой рыбёшки крупных
щук около метра длиной. Я потихоньку опускал с крутого берега леску удочки с
насаженным на крючок червяком прямо под нос щуки. Однако она не обращала на мою
приманку никакого внимания. Рыба стремительно уплывала под коряги в глубину
омута, когда ей надоедало мелькание червяка перед её пастью или когда чувствовала
опасность.
Конечно, очень хотелось поймать такую крупную рыбу, но
я не знал как, ведь других снастей, кроме удочки и корчаг, у меня не было.
Я об увиденных крупных щуках и невозможности их поймать
постоянно рассказывал дедушке. Он внимательно меня слушал и о чём-то думал. Семён
Яковлевич вообще был не особо многословный человек, но если уж принимал
решение, то твёрдо и бесповоротно.
Однажды после моего очередного сообщения, что в ручье
стояла крупная щука, а потом уплыла, дедушка сказал:
– Надо попробовать добыть щуку из ружья!
– Как это? – не понял я.
– Очень просто! Дам тебе ружьё и будешь с берега в
щуку стрелять!
Бабушка в это время ставила на стол большой чугунок с
ароматно пахнущим борщом и услышала наш разговор.
– Ты что, старый, с ума сошёл? Мальцу только шесть
лет, а ты уже собираешься ему ружьё давать! Оно же тяжёлое. Толька и в руках-то
его не удержит!
– Ничего, он у нас парнишка крепкий, тайгой и пчёлами
закалённый, ест мёд и молоко, а значит, сильный, справится. Давай, сынок,
попробуем!
Теперь, как мне кажется, настало самое время
рассказать, что же представлял собой дом, в котором прошло моё детство. Дом был
небольшой, но уютный. Как войдёшь в него, то из сеней сразу попадаешь в большую
кухню, где с двух сторон от рабочего стола стояли деревянные широкие лавки. На
этом столе бабушка готовила приправы для супов и прочих блюд. На нём постоянно
стояла полная чашка с мёдом, которым частенько лакомились пчёлы и осы. Кроме
того, за этим столом дедушка угощал своих друзей и приятелей медовухой, солёными
грибочками и вкусными дарами с огорода.
Повернув направо, из кухни можно было сразу попасть во
вторую комнату, если, конечно, кухню считать первой. В правом дальнем углу
комнаты стояла большая железная двуспальная кровать, на которой отдыхали
дедушка и бабушка.
На стене был прибит разноцветный ковёр с изображением
тигра. В левом углу, под потолком, находился иконостас с иконой Пресвятой
Богородицы. Напротив кровати дедушки и бабушки у окна стояла моя кровать с
матрацем, набитым пухом. Посредине этой комнаты находился большой обеденный
стол, где мы ели и где дедушка принимал важных гостей, которые иногда с
проверкой приезжали на пасеку. Это были председатель артели, главный пчеловод и
бухгалтер.
Комнату и кухню разделяла большая русская печь с
полатями. В печи бабушка пекла хлеб, блины, варила картошку. В холодную зимнюю
пору мы с дедушкой спали на полатях, бабушка же не рисковала: было слишком
высоко.
Но самое главное – над ковром, на вбитом в деревянную
стену дома толстом гвозде висело на ремне одноствольное ружьё. В своё время
дедушка запретил мне строго-настрого даже подходить к ружью, не то что
прикасаться, а тут вдруг сказал, что надо попробовать добыть щуку с его
помощью!
У меня от этого дедушкиного решения сразу дыханье
перехватило, сердце заколотилось так, что готово было выскочить из груди.
Честно сказать, в душе я испугался. Но виду не показал, однако бабушка увидела,
что я побледнел, и вновь напала на дедушку.
– Ты видишь, Толя боится! Чего удумал, пацана учить
стрелять из ружья! Он у нас единственный, а вдруг что-то случится? Не переживу!
И у бабушки ручьём из глаз полились слёзы. Но дедушка
был непреклонен: если уж он чего решил – значит так тому и быть. Зная его
характер, бабушка постепенно успокоилась, всё равно ведь дед решение не
переменит, помолилась на образа, а так как уже вечерело, взяла подойник и пошла
доить корову, по прозвищу Марта.
– Значит так, – сказал дедушка, обращаясь ко мне, – как
завтра пойдёшь на ручей, увидишь щуку, сразу беги ко мне. Я на время оставлю
работу на пасеке, и мы пойдем стрелять рыбу.
С наступлением ночи я долго не мог заснуть, ворочался
и пытался представить: как это я завтра впервые в жизни буду стрелять из ружья?
Проснулся, когда солнце уже было высоко, и дедушка пришёл в дом завтракать
после выполнения вместе с Плетнёвым хозяйственных работ на пасеке. Как правило,
это было всегда около одиннадцати часов.
Плетнёв с семьей жил от нашего дома метрах в ста пятидесяти
ниже по ручью. И он тоже по натоптанной тропинке уходил домой завтракать. Дом
его стоял недалеко от ручья рядом с большой берёзой. Весной хозяин ставил под берёзу
деревянную бочку литров на сто, и в неё по вбитому желобку стекал берёзовый
сок. Когда бочка переполнялась, то сок стекал прямо в ручей. Дедушка и Плетнёв
постоянно ставили медовуху на этом соке.
Перед началом трапезы дедушка в обязательном порядке
выпивал большую кружку медовухи, а уж потом начинал есть.
Поели мы все вместе, а потом дедушка сказал:
– Я лягу, немного посплю, а ты иди на ручей и посмотри
– может, где щука в траве у берега и стоит. Увидишь – меня разбудишь, пойдем её
стрелять.
Недолго думая, я быстро натянул на ноги тапки,
подшитые снизу резиной, другой обуви у меня просто по тем временам не было, и
побежал к ручью. То ли погода была в этот день пасмурная, то ли щуки были сытые
после вечерней охоты за мелкой рыбёшкой, но я заметил в траве у берега всего
лишь небольшую щучку-травянку, и то после того, как проходил по берегу целый
час и уже собрался идти обратно домой.
От радости я во весь дух побежал сообщать об этом
дедушке. Забежав в дом, увидел, что дедушка с бабушкой сидели за столом и пили
чай с мёдом. Рядом с лавкой, на которой они сидели, стояло прислонённое к стене
ружьё. Дедушка уже заранее его приготовил, пока я бегал по ручью в поисках щук.
– Нашёл! – закричал я, – Там у берега стоит, правда,
небольшая!
– Ну, что ж! Пошли.
– Ты, старый, там поосторожней, – вслед сказала нам
бабушка. И украдкой вытерла краем платка, повязанного на голове, слезинки,
выкатившиеся из глаз. Но мы этого уже не видели. Я бежал впереди дедушки к
ручью.
Мы быстро подошли к тому месту, где я обнаружил щучку.
Подходя ближе к берегу, стали ступать по траве осторожно, чтобы не испугать
рыбу. На наше счастье, травянка стояла на том же месте и медленно покачивала
плавниками на небольшом встречном течении.
– Так, – сказал дедушка, – конечно, щука небольшая, но,
если нет крупней, будешь, Толя, эту стрелять. Готов?
– Я не знаю, – от страха только и вымолвил я.
– Не бойся! Ружьё одноствольное, 32-го калибра, вот
мушка, прицел (можно было подумать, что я тогда что-то понимал в калибрах,
мушках и прицелах). Отдача будет небольшая, патрон я вставил с мелкой дробью.
Вот, смотри, как надо стрелять. Да не волнуйся ты, курок-то я ещё не взвёл.
Дедушка приставил ружьё к моему правому боку. Левой
рукой я взялся за ствол, а правую ладонь с большим указательным пальцем положил
на спусковой крючок. Таким образом, приклад ружья оказался у меня за спиной.
Ствол ружья в моей левой руке от напряжения мотался из
стороны в сторону, а приклад перетягивал центр тяжести, отчего дуло задиралось
вверх. А надо было, наоборот, ствол ружья направлять вниз на щучку, но этого у
меня из-за страха и неопытности обращения с оружием никак не получалось. Видя
все это, дедушка сказал:
– Силы у тебя хватает, просто нет опыта. Ладно, давай
на первый раз стрелять вместе.
Он левой рукой взялся за ствол ружья и стал
выравнивать прицел в одну линию с мушкой, направляя на стоявшую в воде рыбину.
Совместив все это, дедушка проговорил:
– Толя, надо ствол ружья нацелить на рыбу так, чтобы
прицел и мушка совпали в одну линию, и тогда попадёшь в щуку. Если они не
совпадут, то промажешь. Ладно, отдохни, а то ты весь дрожишь. А я тем временем
взведу курок.
Действительно, я дрожал от страха и напряжения. А кто
бы не дрожал, впервые держа в руках такое грозное оружие, которое бабахает? Я,
конечно, слышал грохот от выстрелов
ранее, когда дедушка, сидя в скрадке,
стрелял по пролетающим уткам и гусям. Видел, как он глубокой осенью палил в ухо
борову, прежде чем его заколоть. Но это были выстрелы на расстоянии, а тут надо
было стрелять самому, хоть и рядом с дедушкой. Дедушка как будто прочитал мои
мысли и сказал:
– Не бойся, первый раз будем стрелять вместе.
И он вновь приложил ружьё к моему правому боку. Я вновь
взялся левой рукой за ствол, а палец правой руки положил на курок. Дедушка
помогал мне держать ружьё и совместил прицел и мушку.
– Давай, дави на курок!
Я закрыл глаза и что было силы нажал. Раздался грохот
выстрела. В ушах у меня зазвенело, и я от отдачи выстрела упал бы на землю,
если бы дедушка не поддержал меня за штанишки. Я вцепился мёртвой хваткой в
ружьё.
– Толя, отпусти ружьё-то, я ведь его держу! Давай
прыгай в ручей, вон, видишь, щучка плавает кверху брюшком. Значит, мы с тобой в
неё попали.
После первого моего опыта стрельбы дедушка ещё
несколько раз ходил со мной на берег ручья стрелять по щукам. Вначале помогал
поддерживать ружьё, а потом, убедившись, что я и сам могу целиться и стрелять,
перестал ходить.
Ружьё, действительно, было не особо тяжёлое, и я
постепенно научился правильно целиться и стал меньше «мазать».
Бабушка привыкла к тому, что я научился стрелять, и
уже ничего не говорила дедушке, а только мне:
– Толя, ты там осторожней с ружьём-то. Смотри себя не
подстрели. Ведь ружьё раз в году и само стреляет. Никогда не наводи ствол на
человека.
Это наставление я запомнил на всю жизнь.
Дальнейшая моя охота на щук происходила так. Каждое
утро, позавтракав, я шёл на ручей и осматривал траву, растущую в иле у берега.
Щучки-травянки меня уже не устраивали, я искал более крупных рыб. Увидев
большую щуку, я быстро бежал к дому.
Дедушка заряжал ружьё, взводил курок, и я медленно шёл
к ручью, боясь запнуться, держа оружие на вытянутых перед собой руках. Подойдя
к месту, где стояла щука, я аккуратно брался за ружьё, как учил дедушка, и
стрелял по рыбе.
К грохоту выстрела я уже привык и не боялся. Если
попадал, быстро кидал в траву уже ненужное ружье и, не раздеваясь, с радостным
криком, прыгал в ручей за щукой. Иногда, если щука была только ранена и
пыталась уплыть в глубину омута, мне приходилось нырять за ней.
К сожалению, как только я научился хорошо стрелять и
попадать по щукам, их с каждым разом становилось всё меньше и меньше. Я
поделился этим досадным наблюдением с дедушкой. Он сказал:
– Как и любая другая рыба, щука пуглива и при любой
опасности уплывает в глубину, под коряги, держится в омутах. Ты много раз
стрелял, вот и распугал всех рыб в ручье! В общем, давай с рыбалкой немного
повременим, пусть щуки вернутся на свои излюбленные места, вот тогда и будешь
вновь охотиться на них.
Так оно и произошло. Через пару недель я снова палил
по щукам. А бабушка, прокрутив филе щук через мясорубку и добавив немного
свинины, жарила очень вкусные котлеты. Иногда, если в корчажку попадался налим,
она варила тройную уху со щукой и рыбной мелочью.
Этот период моего далёкого детства запомнился мне на
всю жизнь чувством острой опасности обращения с ружьём. Конечно, не каждый
современный родитель доверит своему шестилетнему сыну стрелять из ружья.
Но в послевоенные пятидесятые годы дети были больше
предоставлены самим себе и очень самостоятельны. Родители с утра до позднего
вечера трудились на предприятиях, в шахтах и колхозах, и, конечно, им,
пришедшим усталыми с работы, было не до воспитания детей. Нас воспитывала в
большинстве своём улица.
Мой дедушка считал, что я должен с малолетства учиться
преодолевать трудности, ничего не бояться в жизни. Он воспитывал меня на
примере своих поступков. И то, что он доверил мне, юному парнишке, учиться
стрелять из ружья, по тем временам не было ничем необычным. В те годы подростки
в возрасте двенадцати лет и старше регулярно ходили охотиться на зверей и дичь.
И родители не боялись за их жизнь.
Я очень благодарен дедушке и бабушке за то воспитание,
которое они мне дали. Их давно нет в живых, но помнить Семёна Яковлевича и
Евдокию Ивановну, заменивших мне отца и мать, я буду ВСЕГДА.
Анатолий Комаров
Источник:
Я люблю тебя, Горная Шория!
